Николай Бущик, который размышляет над образом времени

Журнал "БЕЛАРУСЬ",  №9(888)

Художник — это скорее жизненная данность, чем просто профессия. Каждый день, каждый час, каждый миг эти люди наблюдают за тем, как движется зримый мир, что в нем происходит. Настоящий мастер тот, кто из наиболее характерных деталей собирает образ времени. Так считает известный белорусский художник Николай Бущик. В творчестве и в жизни у него уже солидный стаж. В следующем году — шестидесятилетие, создал множество картин, выставлялся на отечественных и международных выставках. Его картины есть в музейных и личных коллекциях, как в своей стране, так и за рубежом. И сейчас Николай полон вдохновения. Но интерес к персоне этого, безусловно, талантливого художника вызван обстоятельствами, которые все-таки отличают его в ряду других.

Николай Бущик, как он сам выразился, в своих работах раскрывает глаза на то, чего многие порой не замечают. Мы привыкли: река всегда синяя, деревья зеленые, снег только белый. А благодаря Николаю Бущику, люди могут воскликнуть: «Смотри, а облака, оказывается, розовые. И снег — голубой». Сам художник в этом лично не сомневается. И в его картинах окружающий мир виден в многообразии красок, их цветов и оттенков. Работы Бущика авангардны, во всяком случае, так они воспринимаются мной. Впрочем, и Николай среди художников, чье творчество оказало на него влияние, называет, прежде всего, Казимира Малевича и супрематистов. Для него были примером те, кто размышлял над образом времени. Да и сам он отражает в творчестве именно время.

— А как Вы пришли к тому, что должны рисовать?

— С детства, как помню, было постоянное желание что-то рисовать. Я вообще не знал, что на художника учат. Совершенно неожиданно мой дед по маме прислал телеграмму, что в Краснодаре (Россия — прим. автора) будут приемные экзамены в художественное училище. И я как-то сразу в один день решился. В первый год не поступил, но прошел в художественную школу, меня приняли в третий класс после экзаменов. А на следующий год уже поступил в училище. Это самое крепкое художественное заведение юга России. Многие, окончив его, сразу перешли на творческий путь и стали достаточно известными еще в советское время художниками. Я после училища приехал в Беларусь, поступил в театрально-художественный институт на живопись. По окончании остался в Минске, с тех пор здесь и работаю.

— Корни у вас тоже белорусские?

— Да. Я сам родом из-под Слонима, деревня Деревная. Удивительно живописные места. Сейчас я туда езжу «подпитаться», собрать мысли. Совершенно не деревенские даже картины получаются.

— Наверное, на уровне подсознания подпитываете себя?

— Конечно, очень много значит само место. Есть какая-то душевная предрасположенность. У меня даже был цикл «Тихая моя родина». Но главное, это всегда попытка увидеть новое. Вот просыпаюсь утром, говорю: это совершенно новый день. И как ни странно, всегда вижу рассвет не похожий ни на какие предыдущие. Вот так практически всегда собираю впечатления. Конечно, в Минске, когда долго побудешь, все притупляется, поэтому я на своей маленькой машине выезжаю в окрестности и езжу по неизвестным дорогам. Карту держу на случай, чтобы узнать потом, куда заехал. Езжу и рисую. Я так пытаюсь увидеть жизнь. И все время смотрю на мир глазами никогда раньше его не видевшего. Бывает, что на обыденное у себя в мастерской смотрю не так, как привык. Удивляюсь зеленому столу, светлому полу. Белая стена, голубая бумага на подиуме, какие-то фрагменты картин — совершенно по-другому ощущаются.

— Эти ощущения потом передаете в картинах? Когда вы видите, что это удалось, а когда, может быть, не совсем?

— Процесс бывает разный. Иногда за час-два напишешь целую картину — в таком раже работаешь. А иногда, бывает, раз, и остановился. Значит что-то недоосозналось или не хватило ассоциативных впечатлений для наполненности полотна. Тогда проходит время: ждешь, опять где-то ездишь, просматриваешь рисунки, которые делались в поездке. В какой-то момент осеняет: а вот же ключ. Полотно совершается. Иногда медленно, иногда быстро.

— Вы, как любой человек, видите жизнь, природу. Но манера вашего творчества как художника все-таки отлична от реалистичной. Как бы Вы назвали ее? Как Вы преломляете реализм в ваши изобразительные формы? Как свои ощущения передаете в картинах?

— Реализм в искусстве давно существовал, поскольку художник хотел отразить адекватно то, что видел вокруг. Но потом многое из того, что он видел, запечатлевала техника, например, тот же фотоаппарат. Художникам открылся простор для более чувственной живописи, более ассоциативно-образной. Поэтому они пошли в область более свободного отношения к тому, что может видеть человек.

Искусство перешло в сторону волнения. Искусство стало больше предлагать темы переживаний, темы эмоционального восприятия предметов: в том виде, как ты их чувствуешь или хочешь их в какое-то чувство претворить. Что-то синее сделать красным, а рядом подобрать другие непривычные цвета. И вместе это создаст либо ситуацию драмы, либо ситуацию лирики, либо ситуацию какого-то восторженного переживания. И из-за этого изменились сами задачи и подходы в искусстве, начиная с десятых, двадцатых годов ХХ века: возьмем творчество Петрова-Водкина, супрематистов с Малевичем, художников уже тридцатых годов, Кончаловского… Я беру искусство близкое, не затрагивая Европу. А там были Матис, Ван Гог, которые работали адекватно со своими впечатлениями и образами. Конечно, искусство стало более пластичное, художники стали искать соответственно стиль, который строил бы настроение. И сейчас художник ищет ритмами, светонапряжением такие состояния на полотне, которые заставляют волноваться. Конечно, многое происходит на уровне подсознания, ассоциативности, поскольку художник из множества видимого выбирает самое активное и характерное, то, что выражает именно чувство или эмоцию. И зрители понимают и тянутся к такому изобразительному искусству. Они говорят: «Вот это действительно похоже». У них начинает играть творческое воображение вместе с художником. Это доставляет им большее удовольствие, чем смотреть просто какой-то конкретный четкий предмет или реальный пейзаж. Отсюда и рождается совершенно другое направление в изобразительности, где искусство начинает приобретать стиль. Каждый художник вырабатывает свой стиль, который помогает ему создавать пространство таким, каким он видит и понимает его. Этим художники и отличаются друг от друга.

— Тот, кто увидит ваши картины, наверняка не перепутает их с работами кого-то другого. Как бы вы обозначили свой стиль?

— Я, безусловно, могу дать толкование самому себе. Хотя более емкое обозначение дадут когда-нибудь искусствоведы. Или кто-то из любителей искусства. Или, может, журналист, как когда-то импрессионистам прилепил импрессию — впечатление. И все, стали импрессионистами. Я в своих работах стремлюсь к тому, что в итоге создает ощущение радости и какого-то гармонизированного покоя, настроения, приводящего человека в хорошую, жизнеутверждающую гармонию. Может, поэтому на выставках такие работы называли медитативным искусством.

Мне кажется, сейчас художники разделились на два направления в творчестве. Одни работают на черное, а другие — на светлое. Я работаю на светлое. Меня интересует то, какая моя родина в ее прекрасном Божьем творении. Все плохое — плохие настроения, плохие поступки — это строим мы сами. Все наши неудовольствия проистекают только из несоответствия наших желаний тому, что происходит, вот и все. Зачем, кому это надо? Каждый должен справиться с самим собой, и с чернотой внутри себя.

В творчестве я хотел бы утверждать красоту, гармонию, чистоту утра и вечера, творения летнего ливня или прекрасного зимнего снегопада. Вот когда это получается, меня это больше захватывает.

— Вы — белорусский художник? Или искусство интернационально?

— Я, конечно же, считаю себя белорусским художником. Потому что все, что я пишу, рождается от моего представления или видения, воспитанного еще с детства, от юношества, ну и на основе сегодняшнего дня. У меня есть цикл о зарубежном. Я считаю, что это мой взгляд на те страны, на те города. Взгляд белоруса. Не китайца, не русского, не украинца даже. Потому что у них другая привычка видения. У них иные представления, чем у того человека, который здесь. Гоя — всемирный художник, но это испанский художник. Даже Пикассо с его многими абстрактными работами, он все равно очень испанец, он даже меньше француз. И это очень важно. Гоген не стал таитянским художником, он все равно французский художник, который писал Таити. Так я считаю. Музыка Чайковского не может быть американской, хотя она всемирная музыка. Но это музыка русского композитора.

— Насколько время накладывает отпечаток на творчество? Возможно десять, двадцать лет назад вы имели иной взгляд на то, что рисуете?

— Конечно, художник работает во времени. Время, во-первых, имеет свой ритм. Но другое дело, что многие художники поднимаются даже над временем: представляют все более глобально, чем этот миг, чем десять лет. Но в любом случае художники творят во времени, потому что они живут одним настроением с этим народом, с этой природой, с этими климатическими условиями. А от настроения очень много происходит в картине. Именно настроение художника выводит даже не теорему, а аксиому этого времени, этой жизни. И все, глядя на картину, говорят: да, это печать времени. Конечно, время имеет значение.

— По вашим работам вряд ли можно всегда уловить хронологию времени?

— В принципе, этому вопросу не трудно найти объяснение. Художники писали о мыслях людей своего времени. Все отражалось через художника. Я, например, работаю от тех эмоций, которые сейчас существуют у этих людей. Но думаю, что эмоции тоже имеют отпечаток времени. В разные времена они разные. Меня интересует больше эмоциональная сторона времени. Я не могу вырваться из этого времени — я волнуюсь, переживаю также со всеми. И эти эмоции я окрашиваю в свои цвета. Одна эмоция имеет у меня один цвет, другая — другой, третья — тритий. В сочетании, в ритмах они, наверное, складываются в картину.

— Кто повлиял на Ваше творчество?

— На творческое мышление повлияло искусство начала ХХ века. Особенно супрематисты Малевича. И в какой-то мере французские художники, их поиски, Они представляли для меня удивительный пример художников, размышляющих над образом времени, а не просто списывающих окружающую среду. То, как художник может рассуждать и свое размышление выносить в обобщенных образах, предлагая как явление мира, я считаю, это самая высокая задача, которая была во все времена. Конечно, именно эти художники своими поисками, ритмами, цветовыми решениями оказали на меня очень большое влияние. Я много анализировал, пытался импровизировать, задавался вопросом: а что же такое мое время? И это помогло получить представление о том, чем отличается моя родина от других стран. Для меня это было очень важно. Я искал ответ во всем своем творчестве. Я искал образ времени. И такой путь для меня интересен, потому что он бесконечен в своих вариациях. Я каждую картину начинаю с какой-то новой, пусть маленькой, но мысли. Я нахожу, пытаюсь найти новый образ. Писать одну и ту же березу мне давно стало скучно. Мысли этого времени заставляют быть не просто копиистом мира, а быть художником этого мира.

— Признание художника — в чем выражается, по-вашему? В том, что Ваши картины покупают, или, может, в том, что о Вас пишут?

— Признание, я думаю, это как Бог положит. Каждый выбирает свой путь в жизненном мироощущении. И находит, видимо, на свои поиски разные ответы. Я думаю, что чем художник больше думает, тем ему труднее себя адекватно чувствовать. Признание приходит позже. Наверное, богатым можно стать быстро. Такие художники и у нас есть, которые пишут одно и то же. Одинаково пишут, что траву, что снег, одними и теми же мазками, в одной и той же манере. Но это поток. Это как кинолента на заданную тему. Искусство же должно быть образным, всегда новым и соответствующим времени и даже мечтам о будущем. Тогда оно высокое.

 Виктор Харьков